М

(моя эротическая проза)

Третий правдивый рассказ

► Начало

    Привычная давка в метро, привычные уставшие, безнадёжно стареющие лица работяг, чьих-то жён, редких студенток и возвращающихся со своих тренировок подростков. Рядом висит на поручне полусонный мужичок, какой-нибудь, вероятно, сантехник, и Валера слышит запах его перегара. Тоска. Сегодня дали зарплату, сегодня пятница, и, значит, завтра выходной. Скорей бы тепло. Скорей бы тепло и солнце, и конец слякоти, и переход на лёгкую весеннюю одежду… Он вспомнил, как довольно потирали сослуживцы ладони, как разбивались «по трое», как кто-то (кажется сам начальник) сказал: «In vina veritas, Валера, что значит – истина в вине!» Кто-то рассмеялся и подтвердил, что без хорошей дозы спиртного жизнь на земле была бы невозможна. Вот идиоты, думал Валера, так и проживут, от зарплаты до зарплаты, с полупохмельной болью в голове. Проживут, наивно полагая, что истина действительно в надбавках, дачах, машинах, рыбалке, в охоте и бабских сплетнях-пересудах.
    Болоневые куртки и пальто, пальто, пальто, тяжёлые каракулевые шубы, каракулевые шапки, лисьи полушубки, шубки, вытертые и куцые кролики. Валеру крутило от какой-то странной, необъяснимой, невыразимой и безымянной тоски: завтра субботний день, деньги, март, - а на верху, на улицах подлый снег, подлый мокрый снег и ветер, грязь на спортивных площадках, пустые скверы и скамейки, на которые не сядешь.
    Пусто в мире. Валере невыразимо тоскливо, муторно, будто выпил натощак разливного пива, и Валере уже невтерпёж.
    Вот же, едут к своим жёнам, едут к мужьям, едут к любовникам и любовницам. И что? Зачем? За короткой иллюзией удовольствия? За тем, что можно за две минуты сделать самому себе? За ложью, за странным двойным и обоюдным обманом? Зачем?!!
    Валера остро ощущал приближение весны. По его внутреннему календарю весна месяц как пришла, но городские и школьные дворы будто не желали этого знать, будто отчаянно сопротивлялись солнечным лучам… будто природе нравились все эти тяжёлые тёмные шубы, шапки, сапоги и зимние ботинки.
    Ещё неделю, ещё недельку, - уговаривал себя Валера, - потерпи недельку, настоящая полноценная весна придёт в один день: бах, и… и… девочки, девочки скинут вязаные поддёвки, перейдут на свободные платья и простенькие ветровки, потерпи, потерпи, через неделю головки закружатся у многих, многие захотят чего-то нового, неведомого, сладкого, невыносимо сладкого и запретного. Запретного, разумеется, до поры. Год-два, и запретное превратится в обыденное, в рутинное, в этот жалкий обман, к которому едет сейчас вагон, электричка, метрополитен, город, мир. И надо успеть, надо во что бы то ни стало суметь поймать этот трепетный, этот ускользающий и неповторимый миг…
    Если бы Валере завязали чёрным плотным платком глаза и попросили бы отличить молодую женщину от девушки, он бы безошибочно отличил. Он бы угадал разницу между девушкой и девочкой. Он бы отличил девочку, которая впервые влюбилась, от девочки, которая только-только ждёт любви, но ещё не знает имени своему томному и смутному чувству. А сняв с глаз повязку, Валера, подобно опытному педиатру, точно бы назвал будущую дату первых месячных, и, главное, точно определил бы: пойдёт она с ним на контакт или нет. Но Валера не был педиатром и, как ни странно, вообще не знал ни медицины, ни подростковой психологии. Он всего лишь скромно работал на заводе и жадно, жарко жаждал своего кусочка любви, кусочка странной, острой и больной любви.
    Если бы ему завязали глаза и выпустили на весеннюю школьную площадку во время перемены или урока физкультуры, если бы позволили один раз, только один раз выбрать, то он безошибочно выбрал бы ту единственную и неповторимую, ту неприметную тихоню, ту робкую и застенчивую девочку, что безропотно и смиренно ждёт его появления.
    «Если бы ему завязали глаза». Разумеется ни о чём таком он не думал, он ехал, как все, домой, но что-то, какое-то шестое чувство в очередной раз безошибочно подсказало ему, что в вагоне, где-то рядом, совсем близко она.
    Валера обернулся и… у него перехватило дыхание: она. С ранцем за спиной и мешком на верёвке для сменной обуви. Вот чёрт, лучше бы не оборачивался! Ещё неделю, ещё одну только неделю подождать, перетерпеть, и всё будет иначе, всё будет… Валера быстро обернулся ещё. И ещё. Она смотрела прямо перед собой.
    Ездит, значит, в какую-то специализированную школу. В школу, например, с углублённым изучением языков. Или, наоборот, в школу для слаборазвитых детей. Это хорошо. Хорошо, что школа находится не в двух шагах от дома. И остаётся, значит, на продлёнку. Можно её встречать, можно провожать. Долго, долго-долго провожать, а в толпе, в толпе можно подолгу держать её за руку. Если у неё нет отца… или отец пьющий… или изверг… Валера коротко обернулся, она же улыбнулась. Нет, не Валере, на Валеру она не смотрела. Она смотрела прямо, но ни на кого. И улыбнулась будто себе, будто своей счастливой мысли, но Валера понял: она улыбнулась ему, его присутствию, его взгляду.
    Вагон остановился. Она, вместе с другими пассажирами протиснулась между Валерой и ещё кем-то, направилась к открытым дверям. Валера почти машинально сказал себе «потерпи ещё неделю», и направился следом за девочкой.
    Она переходила на другую ветку, а он старался не смотреть в её сторону и всё повторял себе, что едет «просто так, на всякий случай, лишь глянуть, глянуть, глянуть в какой стороне она живёт, в каком районе, в каком доме, в новом или старом, просто так…»
    Девочка не стала останавливаться, а по свободной левой стороне эскалатора бодро побежала вверх. Валера – следом, но между вклинился ещё человек. И ещё. И ещё. Если бы Валере завязали глаза…
    Вчера Валера уже выходил на охоту. И три дня назад. И на прошлой неделе. Безрезультатно. Проклятый снег. Проклятое враньё. И сегодня получится, что его задержали на работе. Скажу, что мужики зарплату обмывали, а я, а мне неловко было отбиваться от коллектива, пожевал с ними воблы.
    По этой линии Валера ни разу не ездил. То есть город он знал хорошо, и хорошо чувствовал его закоулки, близость заросших кустами скамеек и деревянных домиков-теремков с похабными надписями и нацарапанными на досках телефонами малолетних шлюшек (он иногда списывал или запоминал эти номера, но никогда не звонил, понимая, что шанс договорится по телефону крайне невелик), хорошо, по какому-то наитию находил дворы, где наслаждались или маялись своим одиночеством ждущие ласки девочки. Валера ни разу в эту часть города не выезжал специально, не выезжал по нужде, на охоту. И сейчас ему показалось, что это судьба, что сегодня обязательно повезёт, что он не может… Не может позволить себе потерять её. Не может… Валера понял, что вот-вот у него начнётся невыносимая, изнурительная, мешающая слежке эрекция. Он не считал это чувство похотью, более того, ему казалось, что то, что происходило в штанах, не имело никакого отношения ни к девочкам вообще, ни к намеченным «жертвам», ни к возможным будущим любовницам. Член его сначала сжимался до неимоверно детского размера, начинал пульсировать и как-то подёргиваться, будто желая совсем уйти, спрятаться в тело, затем начинало щемить яички, пульсация передавалась и в мошонку: мешочек то раздувался, то сдувался так, что до боли сжимал собственное содержимое и, вот, мужское оружие разворачивалось в трусах, разбухало, росло, упиралось в резинку, ширинку, ремень, и твердело окончательно и бесповоротно. Так и сейчас. Перед девочкой случайно освободилось место, она спокойно села, скинула с плеч ранец, перетащила его на коленки, а мешок со сменкой зажала между ног.
    Не смотреть в её сторону. Не смотреть, не смотреть, не смотреть. Думать о чём-нибудь другом. О чём-нибудь думать. Не думать вообще. Но если бы даже Валере завязали глаза… Прижаться пахом к поручню. Сделать себе больно. Закусить с внутренней стороны щёку. Не думать. Не смотреть. Что говорить жене? Когда подойти к девочке? Или только выследить, где живёт? Или заговорить? Я сегодня без подарков. В каком-то медицинском журнале читал про этих, как их, про экс… про эксгибиционистов… прямо в общественном транспорте могут… странно… какое же это удовольствие? Избить могут. Поймать. И вообще. Неприятно. А руки в семени. А штаны. А запах. К запахам Валера относился внимательно. И ни то что бы он специально обращал на них внимание, но в моменты опасности, или предвкушения, или наивысшего возбуждения нюх его обострялся, фиксировал оттенки, новое и необычное и, будто бы, классифицировал и записывал пойманные нюансы на специальную плёнку… И в данную минуту через два пролёта сидений до Валеры донёсся запах дешёвенького одеколона «Гвоздика». Словно бы тысячи незримых усилителей взяли у девочки лучшие её флюиды (да, примитивные букеты примитивных копеечных духов выступали изысканнейшими флюидами) и нечеловеческой силой задули их в ноздри Валеры.
    Читает. Что она читает? Учебник? Книжку? Подойти? Обратить на себя внимание? Рано? Поздно? Её школа в другом месте, значит, подруг у неё мало. И в школе, и во дворе. Необщительная. Скромная. Тихая. Послушная. Послушная, послушная, послушная. Жена тоже тихая и скромная. Жена тоже послушная. Жена верная. Верная жена. Год, два, три, и она, и эта девочка станет скучной, неинтересной серой мышкой. Станет верной, послушной, доверчивой и обыкновенной. Валере стало казаться, что она единственное истинное чудо, что она создана специально для него, что она обязательно его полюбит, что они уедут куда-нибудь далеко-далеко… Нет, далеко не надо, далеко опасно. Можно снять номер в каком-нибудь недорогом подмосковном пансионате… Скоро весенние каникулы. Можно взять отпуск за свой счёт. Но как объяснить отъезд жене? Как объяснить присутствие девочки, которая не указана в паспорте. Вписать в паспорт ещё одного ребёнка?
    - Вам плохо? – его взяла под локоть какая-то женщина лет тридцати, Валера сразу понял, что одинокая, понял, что она не просто так, не из сочувствия…
    - С чего вы взяли? Всё нормально.
    - Но вы так побледнели. И лицо так перекосило. Я подумала… Посмотрите, у вас лоб мокрый. Я подумала, может сердце…
    Вот дура, чуть не проехал.
    Валера выскочил на перрон.
    Девочка подошла к скамейке, поставила на неё ранец, положила сменку, убрала книжку в ранец. Валера успел разглядеть учебник немецкого языка для шестого класса. Немецкого он не знал. Даже пары слов для знакомства.

продолжение