М

(моя эротическая проза)

Третий правдивый рассказ

► Начало

    Привычная давка в метро, привычные уставшие, безнадёжно стареющие лица работяг, чьих-то жён, редких студенток и возвращающихся со своих тренировок подростков. Рядом висит на поручне полусонный мужичок, какой-нибудь, вероятно, сантехник, и Валера слышит запах его перегара. Тоска. Сегодня дали зарплату, сегодня пятница, и, значит, завтра выходной. Скорей бы тепло. Скорей бы тепло и солнце, и конец слякоти, и переход на лёгкую весеннюю одежду… Он вспомнил, как довольно потирали сослуживцы ладони, как разбивались «по трое», как кто-то (кажется сам начальник) сказал: «In vina veritas, Валера, что значит – истина в вине!» Кто-то рассмеялся и подтвердил, что без хорошей дозы спиртного жизнь на земле была бы невозможна. Вот идиоты, думал Валера, так и проживут, от зарплаты до зарплаты, с полупохмельной болью в голове. Проживут, наивно полагая, что истина действительно в надбавках, дачах, машинах, рыбалке, в охоте и бабских сплетнях-пересудах.
    Болоневые куртки и пальто, пальто, пальто, тяжёлые каракулевые шубы, каракулевые шапки, лисьи полушубки, шубки, вытертые и куцые кролики. Валеру крутило от какой-то странной, необъяснимой, невыразимой и безымянной тоски: завтра субботний день, деньги, март, - а на верху, на улицах подлый снег, подлый мокрый снег и ветер, грязь на спортивных площадках, пустые скверы и скамейки, на которые не сядешь.
    Пусто в мире. Валере невыразимо тоскливо, муторно, будто выпил натощак разливного пива, и Валере уже невтерпёж.
    Вот же, едут к своим жёнам, едут к мужьям, едут к любовникам и любовницам. И что? Зачем? За короткой иллюзией удовольствия? За тем, что можно за две минуты сделать самому себе? За ложью, за странным двойным и обоюдным обманом? Зачем?!!
    Валера остро ощущал приближение весны. По его внутреннему календарю весна месяц как пришла, но городские и школьные дворы будто не желали этого знать, будто отчаянно сопротивлялись солнечным лучам… будто природе нравились все эти тяжёлые тёмные шубы, шапки, сапоги и зимние ботинки.
    Ещё неделю, ещё недельку, - уговаривал себя Валера, - потерпи недельку, настоящая полноценная весна придёт в один день: бах, и… и… девочки, девочки скинут вязаные поддёвки, перейдут на свободные платья и простенькие ветровки, потерпи, потерпи, через неделю головки закружатся у многих, многие захотят чего-то нового, неведомого, сладкого, невыносимо сладкого и запретного. Запретного, разумеется, до поры. Год-два, и запретное превратится в обыденное, в рутинное, в этот жалкий обман, к которому едет сейчас вагон, электричка, метрополитен, город, мир. И надо успеть, надо во что бы то ни стало суметь поймать этот трепетный, этот ускользающий и неповторимый миг…
    Если бы Валере завязали чёрным плотным платком глаза и попросили бы отличить молодую женщину от девушки, он бы безошибочно отличил. Он бы угадал разницу между девушкой и девочкой. Он бы отличил девочку, которая впервые влюбилась, от девочки, которая только-только ждёт любви, но ещё не знает имени своему томному и смутному чувству. А сняв с глаз повязку, Валера, подобно опытному педиатру, точно бы назвал будущую дату первых месячных, и, главное, точно определил бы: пойдёт она с ним на контакт или нет. Но Валера не был педиатром и, как ни странно, вообще не знал ни медицины, ни подростковой психологии. Он всего лишь скромно работал на заводе и жадно, жарко жаждал своего кусочка любви, кусочка странной, острой и больной любви.
    Если бы ему завязали глаза и выпустили на весеннюю школьную площадку во время перемены или урока физкультуры, если бы позволили один раз, только один раз выбрать, то он безошибочно выбрал бы ту единственную и неповторимую, ту неприметную тихоню, ту робкую и застенчивую девочку, что безропотно и смиренно ждёт его появления.
    «Если бы ему завязали глаза». Разумеется ни о чём таком он не думал, он ехал, как все, домой, но что-то, какое-то шестое чувство в очередной раз безошибочно подсказало ему, что в вагоне, где-то рядом, совсем близко она.
    Валера обернулся и… у него перехватило дыхание: она. С ранцем за спиной и мешком на верёвке для сменной обуви. Вот чёрт, лучше бы не оборачивался! Ещё неделю, ещё одну только неделю подождать, перетерпеть, и всё будет иначе, всё будет… Валера быстро обернулся ещё. И ещё. Она смотрела прямо перед собой.
    Ездит, значит, в какую-то специализированную школу. В школу, например, с углублённым изучением языков. Или, наоборот, в школу для слаборазвитых детей. Это хорошо. Хорошо, что школа находится не в двух шагах от дома. И остаётся, значит, на продлёнку. Можно её встречать, можно провожать. Долго, долго-долго провожать, а в толпе, в толпе можно подолгу держать её за руку. Если у неё нет отца… или отец пьющий… или изверг… Валера коротко обернулся, она же улыбнулась. Нет, не Валере, на Валеру она не смотрела. Она смотрела прямо, но ни на кого. И улыбнулась будто себе, будто своей счастливой мысли, но Валера понял: она улыбнулась ему, его присутствию, его взгляду.
    Вагон остановился. Она, вместе с другими пассажирами протиснулась между Валерой и ещё кем-то, направилась к открытым дверям. Валера почти машинально сказал себе «потерпи ещё неделю», и направился следом за девочкой.
    Она переходила на другую ветку, а он старался не смотреть в её сторону и всё повторял себе, что едет «просто так, на всякий случай, лишь глянуть, глянуть, глянуть в какой стороне она живёт, в каком районе, в каком доме, в новом или старом, просто так…»
    Девочка не стала останавливаться, а по свободной левой стороне эскалатора бодро побежала вверх. Валера – следом, но между вклинился ещё человек. И ещё. И ещё. Если бы Валере завязали глаза…
    Вчера Валера уже выходил на охоту. И три дня назад. И на прошлой неделе. Безрезультатно. Проклятый снег. Проклятое враньё. И сегодня получится, что его задержали на работе. Скажу, что мужики зарплату обмывали, а я, а мне неловко было отбиваться от коллектива, пожевал с ними воблы.
    По этой линии Валера ни разу не ездил. То есть город он знал хорошо, и хорошо чувствовал его закоулки, близость заросших кустами скамеек и деревянных домиков-теремков с похабными надписями и нацарапанными на досках телефонами малолетних шлюшек (он иногда списывал или запоминал эти номера, но никогда не звонил, понимая, что шанс договорится по телефону крайне невелик), хорошо, по какому-то наитию находил дворы, где наслаждались или маялись своим одиночеством ждущие ласки девочки. Валера ни разу в эту часть города не выезжал специально, не выезжал по нужде, на охоту. И сейчас ему показалось, что это судьба, что сегодня обязательно повезёт, что он не может… Не может позволить себе потерять её. Не может… Валера понял, что вот-вот у него начнётся невыносимая, изнурительная, мешающая слежке эрекция. Он не считал это чувство похотью, более того, ему казалось, что то, что происходило в штанах, не имело никакого отношения ни к девочкам вообще, ни к намеченным «жертвам», ни к возможным будущим любовницам. Член его сначала сжимался до неимоверно детского размера, начинал пульсировать и как-то подёргиваться, будто желая совсем уйти, спрятаться в тело, затем начинало щемить яички, пульсация передавалась и в мошонку: мешочек то раздувался, то сдувался так, что до боли сжимал собственное содержимое и, вот, мужское оружие разворачивалось в трусах, разбухало, росло, упиралось в резинку, ширинку, ремень, и твердело окончательно и бесповоротно. Так и сейчас. Перед девочкой случайно освободилось место, она спокойно села, скинула с плеч ранец, перетащила его на коленки, а мешок со сменкой зажала между ног.
    Не смотреть в её сторону. Не смотреть, не смотреть, не смотреть. Думать о чём-нибудь другом. О чём-нибудь думать. Не думать вообще. Но если бы даже Валере завязали глаза… Прижаться пахом к поручню. Сделать себе больно. Закусить с внутренней стороны щёку. Не думать. Не смотреть. Что говорить жене? Когда подойти к девочке? Или только выследить, где живёт? Или заговорить? Я сегодня без подарков. В каком-то медицинском журнале читал про этих, как их, про экс… про эксгибиционистов… прямо в общественном транспорте могут… странно… какое же это удовольствие? Избить могут. Поймать. И вообще. Неприятно. А руки в семени. А штаны. А запах. К запахам Валера относился внимательно. И ни то что бы он специально обращал на них внимание, но в моменты опасности, или предвкушения, или наивысшего возбуждения нюх его обострялся, фиксировал оттенки, новое и необычное и, будто бы, классифицировал и записывал пойманные нюансы на специальную плёнку… И в данную минуту через два пролёта сидений до Валеры донёсся запах дешёвенького одеколона «Гвоздика». Словно бы тысячи незримых усилителей взяли у девочки лучшие её флюиды (да, примитивные букеты примитивных копеечных духов выступали изысканнейшими флюидами) и нечеловеческой силой задули их в ноздри Валеры.
    Читает. Что она читает? Учебник? Книжку? Подойти? Обратить на себя внимание? Рано? Поздно? Её школа в другом месте, значит, подруг у неё мало. И в школе, и во дворе. Необщительная. Скромная. Тихая. Послушная. Послушная, послушная, послушная. Жена тоже тихая и скромная. Жена тоже послушная. Жена верная. Верная жена. Год, два, три, и она, и эта девочка станет скучной, неинтересной серой мышкой. Станет верной, послушной, доверчивой и обыкновенной. Валере стало казаться, что она единственное истинное чудо, что она создана специально для него, что она обязательно его полюбит, что они уедут куда-нибудь далеко-далеко… Нет, далеко не надо, далеко опасно. Можно снять номер в каком-нибудь недорогом подмосковном пансионате… Скоро весенние каникулы. Можно взять отпуск за свой счёт. Но как объяснить отъезд жене? Как объяснить присутствие девочки, которая не указана в паспорте. Вписать в паспорт ещё одного ребёнка?
    - Вам плохо? – его взяла под локоть какая-то женщина лет тридцати, Валера сразу понял, что одинокая, понял, что она не просто так, не из сочувствия…
    - С чего вы взяли? Всё нормально.
    - Но вы так побледнели. И лицо так перекосило. Я подумала… Посмотрите, у вас лоб мокрый. Я подумала, может сердце…
    Вот дура, чуть не проехал.
    Валера выскочил на перрон.
    Девочка подошла к скамейке, поставила на неё ранец, положила сменку, убрала книжку в ранец. Валера успел разглядеть учебник немецкого языка для шестого класса. Немецкого он не знал. Даже пары слов для знакомства.

    Шли мимо хрущёвских пятиэтажек. Ага, рабочий район, ага, спальный район, ага, в таких местах родители за своими детьми особо не следят, ага, неблагополучные семьи, ага, много знают, влияние улицы, быстро взрослеют, быстро взрослеют, быстро… Как Валере хотелось остановится и поправить свой агрегат! Эксгибиционисты хреновы, им не нужен никто! Как хотелось остановить её, расцеловать, зацеловать, провести ладонью по неразвившимся грудкам, ощутить сильно набухающие соски, скользнуть пальцем по пугливо сжатым губкам, по раскрывающимся и податливым губкам, по фантастической девственной влаге, у которой отсутствует женский запах. Запах женщины, чушь, что возбуждает примитивных самцов. Он бы с радостью и не глядя променял бы все запахи мира на это отсутствие девичьего неуловимого и «мокренького» («ой, у меня мокренько стало», - сказала однажды ему девочка из интерната) запаха.
    Валера отметил аллею для выгула собак, отметил ряд скамеек, которые через пару месяцев скроются под буйной листвой кустарника, обратил внимание на веранды детского сада…
    Она вошла в подъезд.
    Валера находился на грани срыва. Едва удержался от желания вбежать в подъезд и прижать её к стене под лестницей, прижать к батарее, затащить её холодную ручку к себе в брюки и, сжимая её ладонь своими пальцами, сжимая её ладонь в трепетный кулачок, сжимая в её ладони свой… Это же быстро! И для неё – совсем не страшно. У него – первый раз – всегда быстро. А для них, для неё… она и не поймёт. Удивится. Нет. Валера решил, что она не для одного раза. Решил действовать со всей осторожностью. Начинать надо хорошо. Начинать надо правильно. Надо, чтобы она поняла его удовольствие. Поняла и своё удовольствие. Вошла бы во вкус. Увидела бы, как зависит от неё взрослый дядя! Как любит, как ждёт, как сходит с ума. Но в таких домах не бывает чёрных лестниц, пролёты сразу же ведут к площадкам с квартирами, в любой момент может кто-нибудь выйти. Он подозревал, что и в таких домах, как и в домах с пожарными лестницами и грузовым лифтом, можно заниматься и наверняка даже занимаются любовью, но рисковать не хотел.
    Удивительно, но Валера на мелкий колючий дождик обратил внимание только тогда, когда стал смотреть на некоторые не горящие окна: не включат ли свет в какой-нибудь из квартир? Он мысленно вошёл в подъезд, мысленно прошёлся до пятого этажа, позвонил в звонок, открыл дверь, вошёл в коридор, разулся и переобулся в домашние тапочки, скинул пальтишко, заглянул в ванную, вымыл руки, прошёл на кухню, включил свет… Но в доме не вспыхнуло и не погасло ни одного нового окна. Вполне возможно, что она живёт в какой-нибудь из этих – включенных – квартир, вполне возможно, что окна выходят на другую сторону.
    Валера встал под подъездный козырёк. Домой? Мучительное чувство разрывало Валеру: ему хотелось быстро, как можно быстрее кончить и забыть и… не кончать, бесконечно долго не кончать и не забывать, длить, длить и ощущать свою беспредельную силу. Сердце колотилось как от погони. Член вытолкнул капельку спермы. Выйдет или не выйдет?
    Дверь распахнулась, из подъезда вылетел спаниель, обнюхал ботинки Валеры, побежал мочится. Девочка… эта девочка… его девочка встала рядом с ним, скрутила в кольцо тонкий кожаный поводок, спрятала его в карман, распахнула зонтик и неторопливо пошла через двор.
    Обычно Валера находил нужные слова при знакомстве, преображался, умел девочку и заинтересовать, и заинтриговать, и назначить новую встречу, но сейчас (он совсем не собирался на охоту, не готовился к встрече, и в несвежих своих трусах он ощущал и собственный пот с опасным резким запахом, и каплю предательского семени), сейчас на него нашёл какой-то ступор (неожиданно обрушившаяся и преждевременная весна); чутьё подсказывало, что нужно немного выждать, нужно собрать предварительную информацию. Из окон квартиры могла наблюдать её мать, могли смотреть любопытные или скучающие соседи.
    Что это за порода? Надо бы раздобыть журнал о собаках. Или хорошую книжку о правильном уходе за питомцами.
    Спаниель радостно затявкал, бросился в темноту, девочка побежала за ним и… поцеловала какого-то наклонившегося к ней мужчину. Внутри Валеры что-то оборвалось. Внутри Валеры всё оборвалось и всё потеряло смысл. Будто обвязали кусок железа махровым полотенцем, несколько раз ударили по голове и легонько дали поддых. Если бы Валера умел плакать, он бы разревелся и плакал бы долго и беззвучно. Если бы Валере завязали глаза…
    Он уловил обрывок фразы:
    - … в ремонт отправил. Пришлось своим ходом. Я же звонил маме. Разве она…
    Дверь в подъезд захлопнулась.
    В метро Валера смотрел на взрослую девочку, что бесстыдно ёрзала на коленях своего отца. Сцена казалась Валере отвратительной, но он почему-то не мог отвести от них глаз. Смотрел, смотрел и… за секунду мощно выплеснул своё семя. Секреция потекла по ноге. Зуд моментально прошёл, на его место пришла апатия. Тело обмякло, стало легко и спокойно. Валера потерял всякий интерес к окружающему.

    Лена ни о чём не спросила. Она интуитивно чувствовала, что у Валеры нет другой женщины. Порой ей казалось, что он вообще не сильный поклонник женских утех. Она просто чмокнула его в щёку. Когда же Валера молча достал зарплату (часть зарплаты; часть ему приходилось ныкать на подарки и ещё часть – для Лены, когда он сочинял про внеурочную работу), она поняла, что на заводе был сабантуй, на котором Валера задержался для приличия. Она чмокнула его в щёку, а он уловил запах свежего сырого мяса и такой же неприметный запах муки.
    - Пельмени готовила?
    - Нет. Котлеты. После программы «Время» фильм будет. Говорят хороший.
    - Я спать.
    Он отправился сначала под душ, затем быстро поужинал и отправился в кровать. В темноте, как издевательство, как чья-то злая усмешка, вспыхнули перед взором Валеры сначала ранец, учебник немецкого, поводок, резко раскрывшийся зонтик с изображениями голубых и розовых слоников, а затем – девочка, обнимающая и целующая склонившегося к ней мужчину.
    Валера моментально возбудился с новой силой. Возбудился так, будто бы какие-нибудь полчаса назад и не было самопроизвольного семяизвержения. Возбудился так, что уснуть уже было невозможно. И как он не воображал себе ласки этой незнакомой девочки, как не вспоминал бывшие с ним удачные встречи, как ни старался, быстро кончить совсем не получалось. Даже с сильно зажмуренными глазами. Для Валеры весна наступила на неделю раньше. Своенравная, прихотливая, капризная и немного муторная весна.
    А Лена тем временем перебирала бельё для стирки, и увидела на чёрной мужниной водолазке белёсое пятно. Будто на ткань пролили канцелярский клей, высушили его и в некоторых местах поскребли ногтем. Поскребла и она. Понюхала. Клей, что ли? Где же он так испачкался? Странно.
    Она легла, когда он уже спал. Надо же, и сворачивается, и сопит, как дитя малое. Лена осторожно обняла его и в очередной раз подумала свою старую мысль: «В другом веке он был бы святым. Не пьёт, не курит, на других не заглядывается, деньги домой несёт, когда просят – помогает. Ему даже может быть кажется, что и совокупление существует исключительно для продолжения рода, а женщины – для рождения детей». Вспомнила, как он непродолжительно и почти без ласк любил её в последний раз, а вслух сказала:
    - Мама звонила. Просила сына забрать.
    - Хорошо, - ответил Валера.
    - Ты не спишь?
    Завтра, значит, можно будет зайти в культтовары. И завтра, значит, трудно будет сбежать из дома…

    Сбежать из дома трудно. Мать Лены сказала, что заедет и привезёт внука сама, по ящику – «Музыкальный ринг»: какая-то ненормальная группа «Звуки Му» с ненормальным Мамоновым. Куда катится мир? И такое показывают в выходной, в первой половине дня. Неведомый телезритель:
    - Скажите, Пётр, это вы сам – сумасшедший, или наоборот, держите за придурков нас?
    Валере казалось, что и этот телезритель, и ведущая, и долговязый исполнитель, и жена, все, все над ним издеваются, делают вид, что грязная действительность должна быть ещё грязнее, что чем темнее и гаже, тем правильней… Валера не выдержал и отправился в ближайший магазин канцелярских товаров. Жене сказал, что у дочки начальника день рождения, что нужно купить какую-нибудь школьную побрякушку.
    Светило солнце. В помойке рылись мальчишки, и чья-то сестрёнка кричала:
    - В прошлый раз я нашла там куклу, а мама её опять выкинула!
    Валера никогда не заглядывался на детей в своём районе.
    Из-под днища вечного «Запорожца» торчали ноги водителя. На капоте, на развёрнутой газете стояла ополовиненная чекушка.
    Валера выбрал набор импортных фломастеров (в двадцать четыре цвета), но домой не торопился. Настроение после вчерашней пустопорожней поездки было самое подавленное, хреновое, и никому, ни одному человеку на целой земле не мог сказать он: «Ничего-то вы в жизни не понимаете, не знаете настоящей радости, во сне живёте и во сне умираете…»
    Овчарка подмяла под себя уличную коротконогую шавку и, не обращая внимания на истошные окрики хозяйки, пыталась этой шавке засадить.
    Сосульки на карнизах под тайным напором тепла стали стаивать и капать. Дворники поднялись на крыши – сбивать и скидывать опасные настилы. Дул ветерок. Тихо-тихо и – порыв ветра с новыми, свежими, головокружительными запахами. День-два, и в проталинах и ручейках поплывут накопившиеся за зиму собачьи какашки. Дерьмо! Валера отвернулся от влюблённой парочки и прибавил шагу. Он терпеть не мог ни слюнявых поцелуев, ни прилюдных объятий. Руку на плечо, руку на талию, и в четыре ноги нелепо передвигаться сквозь толпу. Идти и радоваться: пусть видят все, как мы пускаем друг в друга слюни, как жмём жирок на рёбрах и под мышками.

    Неделю Валера честно возвращался домой без задержек, неделю нянчился со своим четырёхлетним сыном, неделю тупо смотрел программу «Время». Капиталистический лагерь загнивал и на глазах разваливался. Акулы выныривали из своего зловонного океана и пожирали волков. Тучные волки плюхались в мутную воду и пожирали акул. Склизкие медузы плодились, множились и процветали. Медузы заступали на место акул и волков. Беззубые, безмолвные и безглазые, они теснили с поля боя хищников и навязывали денежным воротилам свои правила игры.

продолжение